26 апреля исполнилось 40 лет со дня аварии на Чернобыльской АЭС. В память об этой трагедии в Павлодарском художественном музее открылась выставка картин Андрея Оразбаева «Дневник ликвидатора». В 1986-м художник был в числе героев, построивших над разрушенным четвёртым энергоблоком гигантский железобетонный саркофаг, который защитил мир от распространения радиации. В своих полотнах он выразил боль, которую пронёс через годы.
На открытие выставки Андрея Оразбаева пришли две категории павлодарцев: с одной стороны – «чернобыльцы», плохо знающие его как художника, а с другой – поклонники его таланта, не догадывающиеся о его героическом прошлом. Это отметил в приветственной речи Виктор Деймунд, председатель АЮЛ «Союз Чернобыль» РК.
Первую работу Оразбаева, посвящённую чернобыльской катастрофе, знают все павлодарцы. Это памятник павлодарским ликвидаторам, установленный в сквере Детства. На днях там прошёл траурный митинг. Из более тысячи наших земляков – участников тех событий на сегодняшний день в регионе осталось 215 человек.
Как сказал сам автор, идея проведения этой выставки витала давно, но он не решался за неё взяться, пока не настояли его друзья-«чернобыльцы»: к 40-летию аварии на ЧАЭС её сделать было просто необходимо. Андрей Оразбаев создал порядка двадцати живописных полотен. Языком абстракционизма и символизма он рассказал зрителям о своих переживаниях.
– Событие неординарное произошло в жизни моей. Очень яркое. Больше такого не было, конечно, по масштабу, по насыщенности эмоциональной и производственной, – говорит художник. – Я частенько задумывался, чтобы сделать работы на эту тему. Меня Виктор Георгиевич, наш председатель, к этому подвигал не один раз. И вот к 40-летию аварии на ЧАЭС пришло, наконец-то, визуальное решение.
Картины созданы в узнаваемом оразбаевском стиле – с использованием смешанной техники на пересечении абстрактной живописи и коллажа. Их посыл легко читаем даже неподготовленным зрителем, так как полотна передают не информацию, а эмоции.
Картины с характерными названиями «Спасатель», «Зона отчуждения», «Календарь сталкера», «Бабочка четвёртого блока» погружают зрителя в атмосферу апокалипсиса техногенной катастрофы, созданной руками человека.
Недавно я слушал музыкальное произведение Кшиштофа Пендерецкого «Плачь по жертвам Хиросимы». Оно стало бы отличным саундтреком к выставке «Дневник ликвидатора». Найдите его на YouTube и в наушниках посмотрите экспозицию.
– Концепция выставки такова – это и сама по себе катастрофа, и влияние её в целом на мир, на людей, которые принимали участие в ликвидации, и состояние этих людей в то время и сейчас, – говорит Андрей Оразбаев.
В Чернобыль он попал осенью 1986-го. Ему было 23 года, он окончил инженерно-строительный факультет Павлодарского индустриального института и работал в омском конструкторском бюро. Оттуда его призвали на срочную службу. После военной кафедры он должен был отслужить полтора года в звании офицера.
– Там была детективная история. Я до последнего момента не знал, куда меня направили, – рассказывает Андрей Оразбаев. – В военкомате сказали: поедешь в Киев, наберёшь этот номер телефона, там тебе скажут, что делать дальше. В Киеве мне сказали ехать до такой-то станции. На станции я нашёл управление строительства. Там меня посадили в автобус, долго везли куда-то. Потом переодели и посадили в автобус без окон, крытый свинцовыми пластинами. Вот там я спросил: а куда мы едем? Мне ответили: о, парень, мы едем на Чернобыльскую АЭС.
Три дня его сопровождал опытный сталкер, который учил, как ориентироваться по табличкам с радиационным фоном, показывал, где можно находиться, а где нельзя, где нужно бежать, а где можно постоять.
Молодого инженера сразу назначили прорабом, прикрепили к нему в подчинение взвод и направили на строительство северной стороны гигантского железобетонного саркофага над разрушенным четвёртым энергоблоком.
– Там быстро люди сгорали. У нас была норма 25 рентген. И в день можно было набрать не больше одного. Я выходил на точку, измерял радиационный фон, смотрел, какие работы нужно выполнить. Потом возвращался и высчитывал, сколько времени человек там может находиться, – иногда не больше минуты. Раздавал задания рабочим. Они выбегали, что-то быстро перекладывали – и назад. Следом их работу доделывали другие, и так далее. У нас было четыре смены по шесть часов. Когда всё выполним, нас отправляли в чистую зону, где фон не 30 рентген в час, а полтора-два, и можно находиться там три-четыре часа.
Художник вспоминает быт ликвидаторов. Покидая радиоактивную зону, все обязательно проходили в санпропускнике дезактивацию – смывали с себя всё едкими средствами, от которых слезала кожа. Позже их заменили обычным мылом. Комната, где отсиживались рабочие, была обшита свинцом и наполовину заполнена стеклянными бутылками с минералкой «Боржоми» – другой воды не было. Минералку пили, ею же умывались и мыли пол.
– Перед строительством стены саркофага нужно было провести замеры, чтобы была идеально ровная опора, – рассказывает Андрей Оразабаев о самом сложном задании. – А в том месте как раз был самый высокий уровень радиации, можно было находиться не больше минуты. На стройке работали высокие немецкие краны, у них вылет стрелы – 60 метров. К ним прицепили батискаф – обитую свинцом коробку. Туда вмещались три человека. Нас поднимали в ней и опускали в самое радиационное пекло. Механик управлял краном через видеокамеру. Подъём и спуск занимал по часу, а сам замер шёл минут десять. В батискафе было окошко, через которое мы просовывали рейку – делали отметки.
На строительстве саркофага Андрей Оразбаев проработал полтора месяца. Дальше было нельзя – свою предельную дозу радиационного облучения он получил. Потом дослуживал в закрытом городе Томск-7. Месяц засчитывали за три.
Радиация дала о себе знать: были страшные головные боли до тошноты и потери сознания, пострадала костная система, выпали зубы. Потом три года шла адаптация. С тех пор художник каждый год проходит медицинское обследование и санаторное лечение. Награду за героизм, проявленный во время чрезвычайной ситуации, он получил только в независимом Казахстане.
В ликвидации последствий аварии на ЧАЭС участвовали более 600 тысяч человек со всего Союза. Из Казахской ССР – более 30 тысяч человек. На данный момент в живых из них осталось только три тысячи.
Фёдор КОВАЛЁВ.
Фото автора.