Почему реаниматологи, патологоанатомы, танатопрактики если решают вести блог о своей профессии, всегда имеют хорошие просмотры и большую армию подписчиков? Потому что такова человеческая природа или психология, как хотите, – за закрытой дверью всегда интересно. Но зачем это самим врачам, в силу профессии не стремящимся к публичности? Что для них диалог с большой аудиторией – отдых (если вспомнить, что это есть смена деятельности), способ отвлечься от мыслей о бренности бытия? И ещё было интересно: в час икс у реаниматолога каждая секунда на вес золота, когда он ещё успевает снимать и думать о рилсах? Эти и многие другие вопросы про самую закрытую часть медицины я адресовала анестезиологу-реаниматологу Павлодарской детской областной больницы Мерхату Амренову.
Надежда и чудо
Мерхат Амренов широкому кругу пользователей социальных сетей стал известен после ролика в Instagram о вызове по линии санавиации в Иртышский район, где при пожаре в частном доме двое детей погибли и двое пострадали. Один из выживших братьев до сих пор находится в тяжелом состоянии. Мальчика, получившего ожоги большей части тела, погрузили в медицинскую седацию, чтобы ему легче было переносить боль. Сейчас у него стадия ожоговой болезни, когда обожженные ткани вызывают интоксикацию. Мать каждый день звонит в ординаторскую с вопросом о сыне. Ответ один: «Мы делаем всё возможное!» Прогнозов нет. Хотя врачи и прогнозы в принципе вещи несовместимые, а в случае с реаниматологами – несовместимы вдвойне. Это не вредность. И не суеверие. Правда жизни, когда пациент утром радует положительной динамикой в своем состоянии, а вечером дает остановку сердца, и врачи не могут его завести. И, наоборот, крайне тяжелый больной с серьезной черепно-мозговой травмой, который по всем показателям без вариантов должен находиться на ИВЛ, вдруг начинает самостоятельно дышать и выкарабкивается. Это трудно объяснить. Да врачи и не стараются. Каждый из них в той или иной степени верит в чудо.
– Без этой веры наша работа не имеет никакого смысла. Мы всегда надеемся. Начиная реанимационные мероприятия, никогда не знаешь, заведется это сердце или нет. Двум одинаковым пациентам делаешь одно и то же, строго по алгоритму, в той же последовательности, всё слаженно и правильно, но у одного это срабатывает, а у другого – нет. Поэтому, да, мы верим в чудо! И чудес на самом деле хватает, – откровенничает Мерхат Амренов.
Воля случая
Сын врача-терапевта, он со школьной скамьи знал, что будет доктором. Не именно, конечно, реаниматологом или офтальмологом, просто доктором. Выбор специализации был сделан значительно позже, после первого курса медицинского, когда студент Амренов устроился работать санитаром на летнюю подработку в отделение реанимации.
– Вообще, я, как, наверное, все парни, поступающие в медицинский, хотел быть хирургом. Хирургом-онкологом, если быть точным. Изменил всё случай в реанимации. Во время одной из смен я случайно оказался в палате рядом с дедушкой, у которого вдруг произошли остановка дыхания и рефлекторная остановка сердца. Я вовремя заметил снижение жизненных показателей пациента и позвал врачей. На моих глазах они вернули его к жизни. Через сутки я заступил на очередную смену и первым делом заглянул в палату к этому дедушке. И сразу же встал как вкопанный – матрас на кровати больного был свернут. В реанимации это одно из двух: или перевод в отделение, или уход пациента навсегда. Медсестра, увидев немой вопрос в моих глазах, поспешила успокоить: «Живой он, перевели вчера в отделение!» И в этот момент я понял, что именно врачи-реаниматологи могут изменить ход жизни человека и что клиническая смерть – это не всегда конец, если ты выиграешь борьбу за жизнь. Больше я не хотел стать хирургом. Я твердо знал – буду спасать людей как реаниматолог, – вспоминает мой собеседник.
Изначально курс был взят на реанимацию взрослую. Но опять вмешался случай. В интернатуре есть раздел детской хирургии, и для его прохождения Мерхата Амренова определили в Павлодарскую детскую областную. Молодой реаниматолог и подумать не мог, что маленькие пациенты навсегда покорят его сердце и завладеют душой. Резидентуру Мерхат проходил уже как детский анестезиолог-реаниматолог. Это были сумасшедшие годы. В плане просто бешеного темпа работы. Доктор Амренов целенаправленно брал дежурства сутки через сутки. Просто для себя, для наработки опыта. И к концу второго года резидентуры уже мог самостоятельно интубировать пациента, на ура освоил сердечно-легочную реанимацию.
Свет и боль реанимации
И вот долгожданная первая самостоятельная смена. В приемный покой влетают перепуганные родители с бездыханным телом своего двухлетнего сынишки. Они не стали тратить время на ожидание врачей скорой помощи и сами привезли его в больницу. Малыш плавал в спасательном круге в домашнем бассейне во дворе дома. В какой-то момент круг перевернулся, и ребенок оказался головой в воде. Когда его достали из бассейна, мальчик уже не дышал. К реаниматологам он попал в состоянии клинической смерти. Тут же, в приемном покое, Мерхат с коллегой реанимировали ребенка. Дальнейшая борьба за его жизнь продолжалась уже в реанимации. Через несколько дней малыша перевели в отделение. А спустя четыре года доктор вновь встретил его в больнице. В отделении неврологии. Мальчику нужно было пройти МРТ по поводу нарушения чувствительности в руке. Детям этот вид диагностики проводят под наркозом, для чего в отделении и вызвали анестезиолога на консультацию. Реаниматолог сразу же его узнал, по фамилии в карточке.
– У меня прямо от сердца отлегло, когда обследование не выявило у этого пациента никаких серьезных патологий. Он нисколько не отставал в развитии от сверстников, его нынешнее состояние корректировалось с помощью медикаментов. И это было чудо – спустя несколько лет увидеть живым и здоровым ребенка, которого к тебе привезли в состоянии клинической смерти, – признается доктор Амренов.
Но так же отчетливо он помнит и свою первую потерю. Столько лет прошло, а в ушах до сих пор слышится мольба матери, у которой появилась надежда: «Доктор, умоляю, спасите сына, я верю, что у вас получится!»
– Это был вызов по линии санавиации. Юноша, спортсмен, никогда ни на что не жаловался. И вдруг потерял сознание, давление упало до критически низких показателей. Сердце не качало кровь и не реагировало ни на какие вазопрессоры – препараты, которые стимулируют сердечную деятельность. Передавая мне сына, его мать сказала, что верит в меня, что именно у меня всё получится. Тогда я не придал этому значения, потому что в критический момент все родители взывают к нам о помощи в надежде. Я благополучно доставил юношу в областную реанимацию. А на следующий день он умер. Я долго тогда копался в себе, снова и снова прокручивал в голове ход событий, задавая вопрос: «Могли ли мы еще что-то сделать для его спасения?» Никто не понимал, что произошло. Молодой, здоровый, спортивный, просто потерял сознание, а затем умер. Всё встало на свои места после вскрытия. В крови были выявлены наркотические вещества. Парень систематически принимал наркотики, которые истончили его сердечную мышцу настолько, что она стала не способна справляться с нагрузкой. И родители всё знали. Но ничего не сказали, кроме того, что верят в то, что я смогу помочь их сыну. Хотя если бы они сказали, это бы ничего не изменило. Исход, увы, был предрешен, – печально вздыхает мой собеседник.
Instagram как отдушина
Это неправда, что реаниматологи, как, собственно, и все другие врачи, привыкают к потерям. К ним нельзя привыкнуть, и каждую врачи переживают как личную трагедию. Отсюда и желание излить душу.
– Блог в Instagram – это как окошко со свежим воздухом, отдушина. Здесь я могу показать профессию реаниматолога такой, какая она есть. Когда за пациентом закрывается дверь реанимации, его родные остаются снаружи. Они не знают, какая борьба за жизнь идет в стенах реанимации, что борьбу эту ведут люди, которых дома ждут их семьи, и что они до последнего не сдаются, пытаясь вернуть своих пациентов к тем, кто молится всем богам за дверями реанимации, – рассказывает Мерхат.
Когда врач стал рассказывать о буднях реанимации, по комментариям стало понятно – многие не знают, что реанимация – это про жизнь, а не про суставы, и путают реаниматолога с ревматологом, что анестезию во время операции делает анестезиолог, а не хирург. А мифов вокруг анестезиологии вообще воз и маленькая тележка!
– Я даже не знал, что столько много людей смотрели фильм американского режиссера Джоби Харольда «Наркоз» и боятся операций, опасаясь, что их или кого-то из их близких не возьмет наркоз. Мне говорят: «Это же может быть! Как вы можете это исключить?» На самом деле это очень и очень редкая патология, – развеивает один из самых популярных мифов анестезиологии Мерхат Амренов.
Другой не менее популярный вопрос перед хирургическим вмешательством: «Доктор, а он точно проснется после наркоза?»
– Современные седативные препараты минимизируют риски осложнений как во время операций, так и после них. Кроме этого, сейчас анестезиолог ведет полный мониторинг всех жизненных показателей больного. Приборы фиксируют малейшие изменения в его состоянии, и врач тут же или корректирует дозировку препарата, или вовремя начинает комплекс необходимых мероприятий. Кто-то боится проявления аллергических реакций на наркоз. Это тоже один из самых популярных страхов. Я всегда отвечаю на это так: нет более безопасного места для проявления аллергических реакций, чем операционная. В арсенале у анестезиолога есть всё самое необходимое, чтобы оказать помощь при любой аллергической реакции организма. Мы всегда готовы к возможному анафилактическому шоку, – отмечает детский реаниматолог.
И это лишь малая толика людских заблуждений относительно работы анестезиолога-реаниматолога в принципе, а не только детского.
Видео Мерхата Амренова – про правду и ложь, чтобы не оставалось ничего непонятного, а значит, страшного для тех, кто остался ждать за закрытыми дверями реанимации. И всегда про жизнь, которую проживают реаниматологи с каждым своим пациентом.
– Мерхат Болатович, не могу не спросить: когда вы успеваете снимать видео для историй, ведь реанимация – это всегда драгоценное время, которое нельзя упустить?
– В первую очередь я врач. В моем контенте почти нет мероприятий, требующих экстренности. Телефон в руки для съемок я беру только тогда, когда все жизненные показатели больного полностью контролируются, и то, если это какой-то неординарный случай. В операционной прошу снимать людей, которые находятся рядом и которые в этот момент свободны. Дальше уже дело техники и монтажа. Кстати, этой науке я обучился сам. Многие спрашивают, какие курсы мобилографии я проходил. Никакие! Я самоучка. Снимаю и монтирую по наитию, и мне это нравится, наверное, поэтому так круто получается. Недаром же говорят, что нужно любить дело, которым занимаешься. Но, еще раз, блог – это мое любимое хобби. А призвание – медицина. Если удастся в момент спасения подловить какой-то кадр, хорошо, нет – значит, нет. Не страшно.
– А что страшно?
– Не успеть. О смерти одного ребенка, пострадавшего при пожаре в Иртышском районе, нам сообщили, когда мы садились в машину санавиации. В пути пришло известие о смерти второго пострадавшего в том пожаре. Мы мчались в райцентр (вертолет поднять в воздух не разрешили по погодным условиям) в полной тишине. Каждый молился как мог: «Лишь бы успеть. Лишь бы не опоздать!»
Ирина ВОЛКОВА.
Фото из личного архива Мерхата АМРЕНОВА.