– Ты пришла в журналистику, когда женщин в ней было немного. Как тебе это удалось? Почему именно журналистика?
– В «Звезду Прииртышья», а вернее, ещё в «Павлодарскую правду», как называлась областная газета до 1 мая 1963 года, я была вхожа еще со школьных лет. Когда впервые переступила порог невзрачного домишки напротив Ленпарка, меня поразили узкий темный коридор, тесные кабинетики, неказистая мебель, печка почти как у нас дома. И это редакция? Да, редакция! Потому что за хромоногими столами сидят такие знаменитые в Павлодаре люди, как Сергей Музалевский, Владимир Воронов, Юрий Плотников, Григорий Беккер, и перед каждым – письма, рукописи. Журналисты что-то пишут, черкают, смеются чему-то, ведут умные разговоры, а мне всего пятнадцать лет, и я их всех… ужасно боюсь.
Постепенно пообвыклась, приносила небольшие заметки, стихи, а в 1964 году газета даже опубликовала мой большой рассказ «Иркино море», от начала до конца выдуманный. Посылала и в республиканскую молодежную программу «Молодость» (по аналогии со Всесоюзной «Юностью») лирические новеллы, которые уже там обрамлялись музыкой и выдавались в эфир. Однако чистое сочинительство меня все-таки не увлекло, и мои детские игры с прозой быстро закончились, такая же участь позже постигла и стихи. Гораздо интересней оказалось писать о том, что ты сам видишь и слышишь, о живых людях и невыдуманных событиях.
В феврале 1975 года, когда мне было уже 28 лет, моя мечта осуществилась, я была принята в штат «Звезды Прииртышья»! Однако произошло это не так гладко, как я рассчитывала. Редактора Владимира Семеновича Молотова, который обещал принять меня сразу после окончания филфака пединститута (я училась заочно и работала воспитателем в детском саду, пока дочь не пошла в школу), сняли за серьезную политическую ошибку в газете, и на его место пришел Владимир Михайлович Онухов, у которого сразу же начались нелады с коллективом. А тут еще, по настоянию некоторых журналистов, со мной надо что-то решать – или «да», или «нет». Когда В.М. Онухов все же пригласил меня на беседу (тогда редакция находилась уже по улице Дзержинского, 29, ныне это улица Ак. Сатпаева), заместитель редактора Василий Михайлович Шкурко догнал меня в коридоре, сунул зачем-то расческу, в которой я, по-моему, вовсе не нуждалась, и сказал: «Не вздумай ему сказать, что стихи пишешь!». С этим напутствием я и зашла в редакторский кабинет.
Сказать, что женщин в редакцию тогда категорически не брали, было бы неправильно. Им просто когда деликатно, а когда и не очень старались по разным причинам дать от ворот поворот, поскольку в те годы предостаточно было журналистов-мужчин. А тут то декрет, то больничный, то сложности с командировками – короче, морока одна. В начале 1975 года в редакции было две журналистки – Зинаида Павловна Степарёва и Тамара Молотова, дочь проштрафившегося редактора, которая вскоре уволилась. Через какое-то время женщины стали активнее «просачиваться» в редакцию, а уж про нынешнее время и говорить нечего.
…После долгой беседы, когда я выслушала от Владимира Михайловича все страшилки про дальние командировки, ночные дежурства, нежелательные больничные и прочее, редактор выдвинул главный козырь о квартире, которую я вряд ли здесь быстро получу, если получу вообще. И тогда настала моя звездная минута, я сказала, что у меня есть квартира, которую я получила на прежней работе. И это решило всё! Я была оформлена корреспондентом в отдел культуры, торговли и быта, которым заведовал Сергей Алексеевич Музалевский, а корреспондентами были Виктор Семерьянов и Тамара Молотова.

– Что было самым трудным на первых порах? Кто твои учителя в журналистике, если они были?
– Хотя в общем коллектив был мне знаком, и я уже была здесь не чужая, оказалось, что не всем пришлось по душе моё, так сказать, пришествие. Этих людей было немного, а точнее – двое, но мою бочку меда они поначалу основательно подпортили. Любимым рефреном их бурчания был такой, что «еще из детского сада нам не хватало работников», они демонстративно не замечали моих пока небольших успехов, зато скрупулезно, со смаком копались в огрехах. Я, конечно, расстраивалась, терялась, боялась что-то сделать не так, писанина давалась неуверенно, трудно, и я уже стала подумывать, туда ли я попала. В конце концов всё наладилось, устоялось, я вошла в колею, разобралась кто есть кто, к кому надо держаться поближе, а от кого – подальше. А после того, как несколько моих публикаций были одобрены на редакционных летучках, даже злопыхатели с невинным видом быстренько переключились на другие темы.
К вопросу об учителях. Я вообще не считаю, что настоящей, живой, интересной, боевой журналистике можно кого-то научить. Заинтересовать ею – да. В моем случае эта заинтересованность проявлялась в том, что я в детстве и юности очень много читала, в том числе и самые разные газеты – «Литературку», «Комсомолку», «Известия» и т.д. «Павлодарская правда», а затем «Звезда Прииртышья» в нашей семье, как и во многих павлодарских семьях, выписывалась в обязательном порядке, фамилии самых активных, острых, интересных журналистов были на слуху. И ничего удивительного, что на этом фоне, да еще с моим врожденным чутьем русского языка, любовью к литературному слову меня потянуло именно в журналистику. Раньше это называлось призванием. Помню, в классе пятом или шестом к нам приехал из какого-то другого города студент-практикант Володя Шестериков, позже он стал известным в Казахстане поэтом. Практикант проводил с нами потрясающие классные часы о музыке и литературе, придумывал необычные темы сочинений. И однажды, делая разбор очередного сочинения, он сказал, что из меня может получиться хороший газетчик. Все стали надо мной подтрунивать. Почему? Да потому, что в репертуаре нашего школьного хора была песня про бедного мальчика – итальянского газетчика (имелся в виду разносчик газет), который живет в фанерном ящике у реки, сам не умеет читать, а его обед – это «кукурузная лепешка, пустой похлебки ложка». Пришлось студенту объяснять нам другое значение слова «газетчик», и смеяться надо мной перестали.

– Что собой представляла «ЗП» 70-х годов – приоритеты, организация работы, тогдашние критерии успешного журналиста?
– Линотип, телетайп, высокая печать, матрицы, ручной набор, гарнитура, клише – все это давно забыто. Нет больше в редакции и двух досок на стене – красной и черной. На красную вывешивались лучшие за две недели материалы, определяемые на редакционных летучках, а на черную – явные «ляпы». За лучший материал одно время полагалась небольшая надбавка к гонорару, за брак – вычет. Материал корреспондента вычитывал сначала заведующий отделом, потом – заместитель редактора, иногда, в особо важных случаях, – редактор. На каждый день по графику назначался дежурный журналист, он приходил на работу после обеда, вычитывал сверстанную газету от корки до корки параллельно с корректорами, вносил свои правки. Если по телетайпу шел официальный материал, допустим, с очередного съезда КПСС, то надо было ждать поправок из «центра», а поправки могли быть примерно и такие: «В строке такой-то бурные аплодисменты заменить на бурные аплодисменты, переходящие в овацию». И только после снятия с официального материала эмбарго на публикацию можно было газету печатать. Иногда эта процедура затягивалась до утра. Была в редакции и такая должность, которая неофициально называлась «свежий глаз». Этот человек просматривал один из первых экземпляров газеты, который выходил уже из печатной машины, и тоже искал оставшихся «блох», которые так и норовили, несмотря на многоступенчатый контроль, выскочить в самом неожиданном месте.
Конечно, нельзя не вспомнить командировки тех лет. Редакционная машина полагалась, как правило, сельхозотделу, да и то не всегда. Ездили на рейсовых автобусах, командировки выписывались на три, а то и пять дней. На местах жили или в гостиницах, если это был райцентр, или в чьих-нибудь семьях, если это было дальнее село. Мне приходилось останавливаться у завклубом, у сельских учителей, деревенских старичков, которые охотно брали приезжих журналистов на постой в основном для приятных длинных вечерних разговоров. Как правило, благодаря командировкам у меня (да и у других моих коллег) получались самые интересные, «жизненные» материалы под рубриками «На темы морали», «Письмо проверяет журналист», «Человек и его дело». Я любила, набросав «скелет», дать ему хотя бы день-два отлежаться, чтобы потом уже довести до ума. Народу в «конторе» было много, и хотя газета выходила пять раз в неделю, все-таки можно было не суетиться, если только не понуждали к этому какие-то особые обстоятельства.
Что касается успешности, то прежним журналистам, на мой взгляд, было несколько проще добиваться популярности. Областных государственных газет было всего две – русская и казахская, городских не было вовсе, о частных даже и не мечтали. Написал несколько звонких материалов – и уже твою фамилию запомнила вся область. Но, конечно, свой авторитет надо было постоянно поддерживать, как надо это делать и сейчас. Некоторые наши бывшие коллеги ушли в коммерцию или другие сферы и прекрасно обходятся без журналистики, я же об этом никогда не помышляла, считая свой выбор единственно верным.

– Вспомни о твоей работе в отделе писем, заведующей которым ты была несколько лет. Тогда газета получала по семь-восемь тысяч писем в год, почему их было так много, как удавалось справляться с этим потоком?
– С этим потоком надо было не просто справляться, а беречь его и даже лелеять, потому что количество читательских писем было с партийной точки зрения одним из главных критериев оценки работы газеты. Повторюсь, именно отдел писем давал темы для многих интересных, злободневных публикаций всем журналистам газеты, в том числе и мне. Именно тогда были написаны нашумевшие «Шалуны», «Дача раздора», «Открытая калитка», «Школа Зекебая», «Хата с краю», «Розовый дом на сером пригорке» и другие. Но сколько же было чисто технической возни! Каждое письмо наша милейшая и добрейшая учетчик писем Зоя Илларионовна Ульянова должна была зарегистрировать, присвоить ему номер, заполнить к каждому письму учетную карточку, распределить по алфавитным ящичкам. Само же письмо сначала должна была прочитать я, чтобы определить, в какой отдел направить его, исходя из содержания, – промышленности, партжизни, культуры и т.д. Люди писали обо всем, кого-то благодарили за помощь, кого-то ругали, критиковали, жаловались на начальство, соседей, бытовые неурядицы. Многие авторы в течение многих лет были одни и те же, мы их даже по почерку узнавали. И ни одно письмо, кроме анонимных, не должно было остаться без ответа. В конце месяца подбивался результат по письмам. Бланк отчета был шириной в половину стола: сколько писем пришло из каждого района и города, по какой тематике, в какое учреждение или ведомство направлено для принятия мер, получен ли ответ, а если не получен – надо было отослать напоминание, и т.д., и т.п. В мою обязанность входила подготовка ежеквартальных и годовых справок о работе с письмами для обкома партии. А в коридоре иногда скапливалась настоящая очередь из посетителей. Вот это было самое канительное дело. Каждого надо было выслушать, одни приходили рассказать о хороших людях, другие – со слезами, с кучей каких-нибудь исковых документов, некоторые изначально были готовы к скандалу. Почему писем и посетителей было тогда так много? Возможно, потому, что в партийные и советские учреждения, в милицейские и судебные инстанции, в некоторые другие присутственные места попасть было не так просто, а редакция – вот она, всегда двери нараспашку, и люди знали: если в редакции и не помогут, то хотя бы выслушают. Но дольше шести лет я в отделе писем не выдержала.
Кроме работы, с ностальгией вспоминаю наш редакционный теннис и бильярд, праздничные остроумные стенгазеты во всю стену, вылазки на природу 5 мая, в День советской печати, походы в кинопрокат, где можно было посмотреть фильмы, которые ещё не вышли на экраны, редакционные сабантуйчики. Хорошего ведь было так много!

– Вот совсем несложный вопрос: чем, на твой взгляд, отличается советская газетная журналистика от нынешней?
– Разница большая. Компьютеризация, интернет-технологии, всевозможные гаджеты – этими техническими преобразованиями можно только восхищаться, их положительная роль в том числе и в журналистской работе неоспорима. Но, на мой взгляд, если нынешние молодые в основном грамотные газетчики быстро овладевают чисто репортерскими навыками, предполагающими мобильность, умение взять материал, доступно изложить его, то не у всех есть тяга привнести в этот материал какие-то свои размышления, обозначить авторскую позицию, сделать выводы. Конечно, сейчас совсем другой, чем был у нас, ритм жизни, при котором не всегда можно остановиться, оглянуться. Но читателю, как и самому журналисту, во все времена были нужны материалы для души, ума и сердца. А для этого надо искать своих героев, свои «фирменные» темы, которые не зависят от сиюминутных редакционных заданий, вживаться в них, постепенно накапливать материал, периодически к нему возвращаясь. Это ведь так по-настоящему интересно!

– А ты сама читаешь сейчас газеты, если да, то какие?
– Представь себе, бумажных уже давно почти не читаю – аппетит пропал. Включаю Интернет, смотрю новостные сайты (которые, увы, почти все на одно лицо), по пути «цепляю» сайты некоторых газет, в том числе и нашей – и мне этого хватает. В социальные сети не лезу, мне это не интересно. Думаю, когда-нибудь Интернет все-таки проглотит бумажные издания (если, раздувшись, не проглотит сам себя).

– Твои представления о счастье. Что бы ты сама себе пожелала накануне юбилея, кроме здоровья?
– Помнится, в бытность Советского Союза, по которому я, несмотря на все его перегибы, очень скучаю, нам внушали, что счастье в труде. Вот я это накрепко и усвоила. Мое счастье как раз и было в труде, причем удачно выбранном. А еще – в дочери и внуке. Впрочем, формула счастья у каждого своя, величина эта непостоянная, и я за всю свою жизнь не встретила человека, который бы точно знал, что это такое. Насчет пожелания. Как это – «кроме здоровья»? Сейчас я себе желаю здоровья и только здоровья. Хотелось бы без всяких Паркинсонов и Альцгеймеров. И всем желаю того же.

Юрий ПОМИНОВ.

irstar.kz